Новости
20 октября 2016, 08:55

ОФИЦЕРАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ

Владимир Анатольевич Агеенко, участник чеченских событий

Не каждый может называть себя офицером из тех, кто закончил специальное учебное заведение, изучил все приказы и наставления по службе и получил погоны со звездочками. Офицер – это состояние души, только тот может называть себя так, кто сочетает в своей душе достоинство и совесть, отвагу, веру, долг и честь.

Все герои данного произведения - реальные люди. Описанные события действительно имели место, без каких-либо литературных вымыслов.

Командировка в Чечню - мой осознанный выбор

Прошло уже более двадцати лет с той первой командировки в Чеченскую республику, но я помню каждый день, каждого сотрудника небольшого сводного отряда Кузбасского УВД на транспорте. Я в отставке уже пятнадцать лет, жизнь течет спокойно без каких-либо важных событий и переживаний. Я понимаю, что заслужил эту спокойную жизнь. Но где-то глубоко в душе меня что-то в ней не устраивает. Я привык к активной деятельности, к коллективу. Поэтому часто по ночам, когда не спится, в голове вновь и вновь всплывают основные события, которые происходили в моей жизни, часто вспоминаются годы службы в Армии, в МВД. Особенно часто дни, проведенные в командировках в Чеченской республике. Почему это событие отпечаталось у меня на всю жизнь? Вероятно потому, что было неординарно, требовало особой концентрации воли, принятия важных решений. Как только боевые действия начались, я сразу же подал рапорт с просьбой о моем туда командировании. Почему я принял такое решение? На это было несколько важных причин. В первую очередь, я чувствовал себя обязанным своей стране за ту заботу, которую она проявила обо мне.

Я родился в маленьком поселке на Алтае, окончил в нем четыре класса, а дальше жил, воспитывался и учился в интернате в другом населенном пункте. После окончания школы поступил в институт, получил хорошее техническое образование и даже стипендию получал вполне достойную по сегодняшним временам. Когда окончил институт, мне предоставили место работы на предприятии. Со временем получил жилье: сперва однокомнатную, а через год двухкомнатную квартиру. Хоть я и работал честно и добросовестно, но считал, что этого мало, чтобы отдать свой долг Родине. Я понимал, что эту счастливую жизнь мне подарили те, кто построил города, заводы, фабрики, создал прекрасную инфраструктуру в стране, те, кто в сорок первом году встал на защиту своей Родины и победил фашистского зверя ценой неимоверных усилий. Как я мог оставаться в стороне, когда враг вновь попытался проверить мою страну на прочность, ввести на Северном Кавказе свои нечеловеческие порядки.

У меня все время где-то глубоко в душе таилось чувство какого-то необъяснимого неудовлетворения от того, что мой отец не воевал в Великой Отечественной войне. Его не призвали по состоянию здоровья. К тому же, он был специалистом сельского хозяйства, а фронту нужны были продукты питания. В войну он работал бригадиром, сочетал обязанности агронома и ветеринара. Ему приходилось вставать раньше всех и после всех ложиться, работать больше всех. Периодически к нему приезжал оперуполномоченный НКВД, клал на стол свой револьвер и постоянно начинал разговор с одного и того же вопроса: много ли он насушил сухарей, которые ему скоро пригодятся. Этим он намекал отцу, что при невыполнении бригадой какого-либо показателя плана он «загремит на Колыму». Я благодарен отцу за то, что он был большим трудягой. И в этом я всегда старался подражать ему. Но кроме этого, я был еще офицером Армии и милиции. Я принимал Присягу защищать свою Родину, свой народ, в том числе – с оружием в руках.

И вот наступило время держать свое слово. К тому времени я был заместителем начальника по работе с личным составом линейного отдела внутренних дел на станции Белово (до сих пор эту должность неофициально называют «замполит», - прочно укоренилось это слово из нашего советского прошлого). Работая с личным составом, я ориентировался на простое, но действенное правило руководителя – действуй, как я, бери пример с меня. Так меня научили мои наставники на гражданке, а затем - в армии и милиции. Я понимал, что война не закончится в короткий период и туда придется посылать своих сотрудников ни один раз. Как бы я мог проводить работу по отбору кандидатов в сводные отряды, если сам там не побывал? Чтобы учить сотрудников действиям в боевой обстановке, нужно было испытать все на себе, увидеть своими глазами. В Чечне шла настоящая война, с большим количеством убитых и раненых. Все понимали, что СМИ передают преуменьшенные данные, но и они были ужасны. Перед отъездом в Чечню, я участвовал в похоронах прокопьевских сотрудников ОМОН, погибших в первом же бою. Двадцать один человек сразу, на месте. Вот такие реалии войны.

Боялся ли я ехать в командировку? Было чувство тревоги, неизвестности, в какой-то мере боязни, в первую очередь - за своих подчиненных. Ведь на руководство отряда фактически ложилась ответственность за их жизни. Как бы мы смотрели в глаза их матерей, жен, детей, если бы что-то случилось? Долго не решался сказать жене о своем решении. А когда поговорили - как камень с души свалился: я знал, что в каком бы состоянии ни вернулся, жена меня не оставит. Это придавало мне уверенности и решительности.

Оказалось, что некоторые сотрудники так и не сказали правду своим семьям, сказали, что едут в какие-то придуманные командировки. Кто это не пережил, вряд ли в полной мере поймет их. Они ехали на войну, не представляя, как все может обернуться, чем закончиться. Взять Великую Отечественную войну: тогда весь советский народ, как один, был включен в нее; одни шли на фронт, другие самоотверженным трудом «ковали победу» в тылу. Всем было неимоверно тяжело, все терпели ужасные трудности и лишения ради победы над врагом. Другое дело было теперь. Мы могли не вернуться или вернуться искалеченными, когда вокруг была мирная жизнь, когда абсолютное большинство наших граждан наслаждались ей в полной мере... Я ни в коем случае не равняю Великую Отечественную и Чеченскую. Там – трагедия всего народа. Здесь – в основном, жителей Северного Кавказа. Однако, как говорится, пуля дура. В любом бою…

Подбор бойцов

Перед выездом нужно было подобрать командира отряда. Ехать с командиром из другого отдела, которого я не знал в полной мере, не хотелось. В отделе было много достойных офицеров, но я остановил свой выбор на своем давнем товарище, начальнике линейного пункта милиции Маслове Александре Ивановиче, тоже майоре милиции. Он был настоящим профессионалом, прошедшим по службе все ступеньки, начиная с постового милиционера. Это был грамотный руководитель, честный и принципиальный, очень требовательный к себе и подчиненным. Александр Иванович согласился на мое предложение не сразу. Он вообще был человеком обстоятельным, все делал обдуманно, основательно. Тем более, что здесь нужно было принять очень важное и ответственное решение. В итоге, когда меня пригласил по этому поводу начальник управления Василий Николаевич Кирпиченко, у меня уже была готова кандидатура командира отряда.

Василий Николаевич был одним из «старейших» начальников управлений внутренних дел на транспорте, настоящий «слуга царю, отец солдатам». Он удивительным образом сочетал в себе высокую требовательность к подчиненным с простотой и душевностью. Имея богатейший опыт руководящей, оперативной и воспитательной работы, он, как говорится, видел человека насквозь, - честного и добросовестного он готов был поддержать в любой трудной ситуации, с подонками, если таковые встречались, он поступал жестко, без сожаления. Прошел Афганистан и понимал, что чеченская кампания не окончится за несколько дней или месяцев. Вся ответственность в формировании отрядов ложилась в конечном итоге на него. Он отвечал за тех, кого посылал на эту развязанную бандитами войну. Поэтому к подбору каждого сотрудника, а особенно руководителей, относился очень ответственно. В начале разговора он поинтересовался, почему я решил поехать «комиссаром», а не командиром отряда. Тем более, что имел уже армейский опыт службы на офицерских должностях. Я ответил, что в душе – «замполит», и привык воздействовать на подчиненных не силой приказа, а методом убеждения, воспитания. Сказал, что не смогу подобрать под себя «комиссара», а вот кандидатура командира у меня имеется – это Маслов Александр Иванович. Такое предложение его крайне удивило. Ехать в командировку под командование своего подчиненного, - правильное ли это решение?

Хоть он и знал Маслова с положительной стороны, но это мое пожелание совсем не вписывалось в общее представление о служебных отношениях. Но я сумел убедить его в правильности моего выбора, пообещав, что не буду «давить» на него с позиции начальника. Так же заверил, что если возникнут критические обстоятельства, когда командир даст явный «сбой», то я возьму командование отрядом на себя, попросив на это у него разрешение.

Сводный отряд состоял из сотрудников всех пяти отделов управления. Так что перед нами стояла непростая задача – в кратчайшее время создать из них крепкий, сплоченный боевой коллектив. В первый же день прохождения сборов командир отряда огласил наши требования: до конца командировки в отряде вводится строгий армейский порядок. Тот, кто с этим не согласен, пусть «остается на берегу». Однако не согласных не оказалось, - все понимали, что порядок и строгая дисциплина в боевой обстановке необходимы.

Единственный из всего отряда, кто не вызывал большого доверия, был один капитан, который иногда «грешил» увлечением спиртным. Брать его не хотели, но он очень просил дать ему шанс доказать, что он может быть в числе лучших сотрудников. Он обещал, что не подведет и будет самым дисциплинированным бойцом. Видимо, он надеялся, что этот важный поступок вернет ему уважение в глазах сослуживцев и семьи. Я «сломался» и уговорил Александра Ивановича включить его в отряд. С капитаном долго беседовали, он клялся и божился, что будет одним из лучших.

Но не сдержал слова капитан. Уже на вторые сутки пути употребил припрятанное спиртное. На ежедневном совещании всего личного состава отряда этот факт был рассмотрен. «Прорабатывали» его очень жестко, высказывались все: от командира до рядового бойца. Возможно, что в мирной жизни это не по Уставу, но здесь все, как говорится, «находились в одной лодке», где просчет, разгильдяйство одного члена команды может повлечь гибель всего экипажа. Казалось, что после такого он не посмеет даже смотреть на спиртное. Однако, уже на следующую ночь ситуация повторилась. В итоге было принято решение о его возвращении домой, со сменяемым отрядом. Больше никакие клятвы и заверения с его стороны не принимались ни командиром отряда, ни, что характерно, рядовыми бойцами. По возвращении он был уволен из органов внутренних дел.

До сих пор я не могу объяснить такое его поведение. Ведь человек этот не был «потерянным алкашом», на службе в нетрезвом состоянии не появлялся. Я склоняюсь уже к тому, что, возможно, так надо было Всевышнему, может, он таким образом сохранил ему жизнь. Кто его знает. В какой-то мере я винил себя за то, что настоял на его включении в состав отряда. Но ведь нужно было человеку дать шанс проявить себя. Конечно, было проще перестраховаться и отказать ему. Но если бы я поступал так, то многих сегодняшних старших офицеров, прекрасных специалистов на службе не было бы.

Мои кошмары

У меня у самого был один необъяснимый случай. Это было в начале второй чеченской кампании. Я написал рапорт начальнику управления с просьбой направить меня в Чечню командиром сводного отряда. Как только рапорт был подписан, со мной стали происходить странные вещи – каждую ночь я просыпался от жуткого страха, меня буквально трясло от какого-то дикого, необъяснимого ужаса. Так продолжалось три ночи подряд. В это время в управление должна была приехать московская комиссия, и Беловский отдел должен был проверяться досконально. В результате руководитель отдела уговорил начальника управления заменить меня другим командиром, так как я нужен был ему на месте. Как только такое решение было принято, мои кошмары прекратились.

Что это было и как это можно объяснить, я не знаю. Позже мы узнали, что на отряд было совершено нападение, командир был ранен, были убитые. Возможно, что эти кошмары были своего рода предупреждением, а у того капитана оно проявилось другим способом. Я все же поехал после проверки отдела в Чечню, но уже заместителем командира сводного отряда главного управления внутренних дел на транспорте. В состав сводного отряда входило девятнадцать сводных отрядов управлений... Но это все было потом.

На войне столкнулись с беспечностью

Местом нашей дислокации была определена железнодорожная станция Червленная-Узловая. Пока это была конечная станция, до которой ходили воинские составы. Следующей станцией был Гудермес, но перед ним на реке Сунжа был поврежден железнодорожный мост.

Приехав на место, мы с командиром пошли доложиться коменданту. Его на месте не оказалось, и мы пошли по станции, чтобы ознакомиться с обстановкой. Станция вся была забита составами с военной техникой, стройматериалами, пассажирскими вагонами, на которых прибывали военнослужащие. Кругом было полно военных и милиционеров, кое-кто из них был «навеселе». В начале первой кампании было много недостатков в организации военной деятельности. У многих молодых командиров не было необходимого опыта, поэтому нередки были нарушения дисциплины, отсутствие должной слаженности и взаимодействия различных подразделений, имели место беспечность и халатность. Надо сказать, что уроки начального периода были вскоре проанализированы и недостатки устранены. А пока нам пришлось столкнуться с реалиями тогдашней военной жизни.

Придя к себе в вагон, мы собрали отряд на совещание. Было принято решение каким-то образом дистанцироваться от этой вольницы. Решили просить коменданта встать своим лагерем в стороне от военного городка. Наша просьба показалась ему несколько странной, но мы настояли на своем решении, и он разрешил поставить наш вагон у выходных стрелок на Гудермес. Так и сделали.

Встали, окопались, построили склад, натянули взводную палатку под кухню-столовую. Еще в дороге на одной из станций приметили брошенный вагон. Он был небольшой, двухосный, бронированный, - явно с какого-то бронепоезда времен гражданской войны. У железнодорожников убедились его бесхозности и решили, что ему нечего стоять без дела. За две бутылки «ходового товара» они подцепили его к нашему вагону. Так вот этот вагон мы приспособили под баню. Обнесли свой лагерь колючей проволокой и выставили часового, который никого постороннего на территорию лагеря не пропускал. В обустройстве принимал участие весь личный состав отряда. Легко было со всеми ребятами, они активно предлагали и выполняли необходимые в быту задачи.

Через несколько дней был отремонтирован мост через Сунжу, и поезда с военными грузами пошли на Гудермес, Грозный, Хасавюрт. Отряд теперь нес службу по графику: сутки – охрана станции, затем сутки – сопровождение поездов, сутки – охрана мостов через Терек или Сунжу, сутки – в резерве, когда охраняли железнодорожных рабочих при выполнении ими ремонтных работ. Выполняли и другие служебные задачи.

Боевики нас запугивали

Интересным было задание по охране военных железнодорожников при восстановлении ими железнодорожного пути от Грозного до Прохладного. Путь был разбит в пух и прах, поэтому двигались крайне медленно, так как было очень много работы. Боевики откуда-то наблюдали за нами и периодически по рации пытались нас запугать, говоря, что ночью придут, «выпустят нам кишки и развесят по кустам». Мы отвечали им, что пусть приходят, достойно встретим, а встретить у нас было чем: помимо того, что у каждого из ста пятидесяти человек был автомат, в составе восстановительного поезда были платформы с БМП, автоматическими минометами, АГСами и крупнокалиберными пулеметами.

Ночевали на открытой местности, где невозможно было подойти скрытно. В общем, дальше угроз «дело» не пошло. На станции Ермоловская к восстановительному поезду подошла гурьба чеченских детишек лет пяти–семи, я с ними разговаривал. На вопрос, почему их селение так называется, они ответили, что когда русские их завоевывали, то такой генерал дошел до них. Спросил, была ли у них война, ответили, что была три дня назад, показали, где стоял их танк, который «подбил три русских танка». Разговаривая с ними, я обратил внимание на одного паренька, который подходил к соседнему вагону и тащил что-то тяжелое. Послал бойца посмотреть, что он нес, оказалось, что мину какого-то иностранного производства и хотел ее подложить под состав.

О том, что в отряде подобрались прекрасные бойцы, говорил тот факт, что чем серьезнее, ответственнее и опаснее было задание, тем для его выполнения было больше добровольцев. И ведь это была не «бесшабашная молодежь», а уже в основном зрелые люди, почти все женатые, имевшие детей. И они добровольно шли на риск, обижались, если кого-то не включали в группу. Даже устраивали между собой своего рода соревнование - кто больше раз примет участие в опасных операциях. Честно говоря, меня распирала гордость за них, за выполнение ими данной народу Присяги. Позывной для отряда мы выбрали «Шахтер», и не только потому, что мы из Кузбасса. Шахтеры – это тоже люди опасной, героической профессии, и этому мы вполне соответствовали.

Стреляли метко, отдыхали интересно

На самой станции было относительно спокойно. Но война есть война, а поэтому не все шло гладко. На третий день появился снайпер, были убиты полковник и рядовой, ранен в голову лейтенант. Затем ночью был сильный обстрел со стороны станционного поселка. Мы открыли ответный огонь. Вскоре после этого стрельба прекратилась. Иногда в ночное время обстрел велся с лесного массива, находящегося рядом со станцией. На охраняемых объектах обстрелы были чаще.

При охране моста через Терек был такой случай: нам на усиление был придан танковый взвод из трех танков. Однажды два из них отъехали, а третий «спрятался» в ложбинке, так, что его не было видно со стороны. Наверное, боевики подумали, что у нас нет прикрытия, только стрелковое оружие. Вечером, когда уже стало темнеть, у подножья Брагунского хребта появилась автомашина ГАЗ–66 с будкой, из этой будки по мосту стала стрелять какая-то небольшая пушка. Она сделала три выстрела, не нанеся особого вреда, за это время танкисты «нащупали» ее и вторым выстрелом разнесли в щепки. Как-то ночью, когда в нашем прикрытии был всего один миномет, солдат-минометчик сказал мне, что он видит, как какая-то группа спускается с хребта в нашу сторону. Я посмотрел в «ночник» и увидел, что по тропе шли человек шесть. Явно это были боевики. Дал минометчикам команду на их уничтожение. Бойцы свое дело знали: попали в эту группу с первого выстрела.

Нести службу отряду приходилось напряженно, порой по 14–16 часов, а когда выпадало свободное время, я старался как-то развлечь ребят, организовать для них что-нибудь приятное. Отмечались все дни рождения, именинник получал подарок, в его честь проводился праздничный ужин, над которым «колдовали» повар и старшина. В меню такого ужина были различные деликатесы: шашлык из баранины, севрюжья уха, балык. Баранов мы покупали или меняли на какие-либо продукты, которых у нас было в избытке: один паек нам выдали в управлении, другой получали на месте. Рыбу мы приноровились ловить сами, когда выдавалось свободное время. Однажды ребята даже притащили десятка два черепах и хотели, чтобы повар им приготовил черепаший суп, но как это делается, никто в полной мере не представлял. Одни говорили, что черепах нужно как-то почистить, другие, что просто нужно целиком варить. Выслушав их глубокие познания, я дал команду выпустить черепах в соседний пруд.

Старшего сержанта милиции Кириллова Юрия я вспоминаю с особой теплотой и благодарностью. Он сам вызвался быть поваром, исполнять эту очень непростую и хлопотную должность. Можно было подумать, что он таким образом «увиливает» от боевого несения службы. Но это было не так. Когда намечалось что-либо серьезное, он заранее готовил обед и настойчиво просил включить его в состав группы, выполнявшей задание. За добросовестное выполнение служебных обязанностей, проявленное мужество при выполнении боевых задач он был награжден медалью «За отвагу».

При охране станции, а это было каждые четвертые сутки, в Доме связи выставлялся пост для охраны. В ночное время, когда он не работал, туда приходил наш связист и организовывал телефонные переговоры бойцов с их семьями. Это был прекрасный подарок как бойцам, так и их родным: по-другому позвонить домой не было возможности. В отряде регулярно выпускался «Боевой листок», где в ярких красках, порой с легким юмором, отражалась жизнь нашего отряда. У «Боевых листков» часто толпились ребята, обсуждали материал, подшучивая над героями, попавшими туда.

Как-то ночью, когда отряд нес службу по охране станции, мы с командиром пошли проверить посты. Погода была, что называется, «бандитская», шел сильный дождь, были постоянные порывы ветра. Когда возвращались в свой лагерь, то обратили внимание на странное поведение часового прапорщика, который что-то искал на земле. Подойдя к нему, спросили, что он делает. Он ответил, что поскользнулся и выронил куда-то автомат, ищет его. Автомат лежал рядом с ним, но он его не видел. Вначале нам показалось, что он, мягко говоря, придуривается. Подумать о том, что он что-то непотребное выпил, мы не могли: это был очень ответственный и дисциплинированный боец. В итоге он сознался, что страдает «куриной слепотой», даже в сумерках почти ничего не видит, а ночью тем более. Об этом никому не говорил - боялся, что его не возьмут в отряд. Что было с ним делать? Наказывать его не поднималась рука, а ведь было за что: он подвергал большой опасности своих товарищей. Но это был отличный боец, не имевший даже малейших замечаний. К тому же, он был еще и хозяйственным мужиком и в свободное время всегда находил себе работу: заготавливал топливо для кухни, носил воду для бани, помогал повару или убирал территорию. На вот таких бойцах и держится вся бытовая сторона службы. Не стали применять к нему строгие меры воздействия, срочно заменили на посту и впредь в ночных мероприятиях не использовали.

В логове врага

На войне каждый день полон событий, граничащих с жизнью и смертью. Одно из них я до сих пор помню во всех подробностях. В тот апрельский день отряд выполнял задачу по сопровождению поездов с военными грузами. Поездов было много, и каждый из них сопровождали по два бойца. Что они могли противопоставить группе из 10–12 бандитов? Исход такого боя можно было легко предугадать. Но людей не хватало, и приходилось идти на явный риск. Все бойцы были уже в сопровождении, когда подошел очередной состав на Хасавюрт. В расположении, кроме меня, повара и часового, остался один человек. Вместе с ним мы запаслись боеприпасами, сухпайком и поехали. Моим напарником был старшина Курков Владимир, громадного роста, и как все большие люди - спокойный и обстоятельный. Помню, как его провожали в командировку: на вокзале жена и две дочери. Жены остальных бойцов обливались слезами, глядя на девочек, слезы текли и у него самого. Это был надежный, очень работоспособный боец. Рядом с ним чувствовалось особое спокойствие. Машинист и его помощник были чеченцами, разговаривали мало, в основном на своем языке. Ехали мы не сказать что быстро, но и не тащились кое-как, делали небольшие остановки лишь на некоторых станциях, чтобы пропустить встречные поезда. Вокруг все было зелено, цвели деревья и кусты. Поля не возделывались и зарастали травой. В огородах работали люди. Обратил внимание на то, что в Чечне мужчин в огородах не было видно, если они и встречались, то на улицах, стояли толпами и что-то обсуждали.

Приехав в Хасавюрт, мы выяснили у машинистов, что обратно те будут готовы выехать часа через полтора–два. Мы вылезли из тепловоза и пошли на привокзальную площадь, чтобы ознакомиться с близлежащими достопримечательностями. На площади ничего особенного не было, кроме нескольких ларьков, в которых продавалась различная мелочь. Обратили внимание на большое количество на ней мужчин, которые стояли группами и о чем-то беседовали. Показалось странным, что они все стали смотреть на нас. Мы были одеты в черные дерматиновые костюмы без каких-либо знаков различия и они, вероятно, не могли понять, кто мы такие. Они пытались нас как-то разговорить, спрашивали кто мы, зачем приехали, есть ли у нас лишние патроны и просили их продать. Мы отвечали, что мы просто приехали посмотреть город, патроны у нас есть, но они нужны самим. Через какое-то время к нам от вокзала подбежал сержант милиции. Я представился и назвал цель приезда. Он тихим голосом сказал, что вокруг нас боевики, пришедшие из Чечни. Сказал, чтобы мы скорей шли за ним на вокзал.

Я ждал выстрел в спину

В здании вокзала в одном из залов находились 12 вооруженных милиционеров. Они сказали, что с интересом наблюдали за нами, а когда поняли, кто мы, то решили предостеречь, пока не дошло до беды. Их боевики не трогают потому, что многие из них знают друг друга, у них особые отношения между семьями, родами. Здесь боевики обосновались у родственников, знакомых.

Когда подошел наш поезд, мы сели в него и поехали обратно. Путь домой оказался не таким простым. Перед въездом на станцию Кади-Юрт горел красный свет. Мы остановились и стали ждать, когда нам откроют путь. Подождав некоторое время, машинист стал вызывать по рации дежурного по станции, но тот не отвечал. После нескольких безуспешных попыток он пошел узнать, в чем дело. вернувшись, сказал, что дежурная обещала открыть путь через пятнадцать минут. Но прошло около получаса, а движение нам все не разрешали, дежурная на вызов не отвечала. Время клонилось к вечеру, ехать по темноте было опасно. Я позвал машиниста и мы вместе пошли к дежурной, но ее на месте не оказалось.

В итоге мы обнаружили ее в соседнем ларьке, где она разговаривала с продавцом и явно не спешила на свое рабочее место. Я спросил ее, почему она не разрешает нам проезд, но она на меня никак не реагировала. Тогда я попросил машиниста, чтобы он перевел ей мои слова. Он перевел. Она ответила, что так надо. Я почувствовал подвох. Пытался с ней говорить, но она отвернулась от меня и не реагировала на мои слова. Тогда я попросил машиниста передать ей, что если она нас не пропустит через 10 минут, я приду снова и заберу ее с собой для разбора. Она и сама меня прекрасно понимала, но перевод выслушала внимательно. После этого мы пошли к поезду. Минут через 15 путь был открыт, и мы начали движение. Но проехали буквально метров 300, как нам преградил дорогу неизвестно откуда взявшийся маленький тепловоз, на площадках которого находились вооруженные люди, явно не военные и не милиционеры.

Две–три минуты мы стояли и смотрели друг на друга, затем с тепловоза начали махать руками, явно приглашая к себе. Обстановка была непонятная, но ясно было, что избежать разговора не получится. Я решил идти на переговоры, а старшине сказал, чтобы он приготовился и действовал по обстановке. Спустившись на землю, я дошел до середины расстояния, разделявшего нас, и остановился. От тепловоза ко мне подошел мужчина и на ломаном русском сказал, что это отряд «Свободная Чечня», мы арестованы и должны сдать оружие.

Ситуация была критическая, их было человек пятнадцать и исход боя был предсказуем, я даже вряд ли успел бы снять автомат с плеча. Я решил пойти на хитрость: сказал ему, что я не командир и ничего не решаю, что сейчас пойду и передам его слова своему командиру. Мне нужно было хотя бы дойти до тепловоза и как-то прикрыться им в случае стрельбы. Он передал мои слова на тепловоз. Там их, судя по всему, обсудили кратко и что-то прокричали в ответ. Тот спросил кто мой командир и сколько нас. Мы обратно тянули пустые крытые вагоны, среди них было 3 или 4 пассажирских, поэтому в них действительно могло размещаться воинское подразделение. Я ответил, что мой командир подполковник, командует батальоном.

Он что-то прокричал своим, вероятно, передал мои слова. После этого там начался спор, они громко кричали и махали руками. Мой собеседник, постояв немного, пошел к своему тепловозу, а я, воспользовавшись тем, что обо мне на время забыли, пошел к своему. Эти секунды я буду помнить всю жизнь, шел и ждал выстрел в спину.

Жалел жену, как она это переживет, как сын останется без отца. Снять автомат с плеча я бы не успел и мог спровоцировать неприятеля. Подойдя к тепловозу, я оглянулся. Тепловоз газанул и, набирая скорость, стал резко удаляться. Он скрылся так же быстро, как и появился, где-то на подъездных путях. Придя в себя, мы двинулись дальше, ехали без остановок.

Смерть была рядом

В нескольких километрах от Гудермеса перед нами открылась следующая картина. Справа, метрах в трехстах впереди от нас, шли пять БТР, сверху на них сидели солдаты. Вдруг из лесного массива, который находился перед ними, по ним начали стрелять. Один БТР загорелся, еще один задымил, остальные прикрылись небольшим холмом, солдаты соскочили с них и залегли. Стрельба шла с обеих сторон. Бой проходил в непосредственной близости от нашего пути. Машинист остановил поезд и спросил, что будем делать. Смеркалось, перспектива ночевать в степи, рядом с боевиками, не радовала. Я сказал ему, чтобы он на большой скорости проскочил опасный участок, бандитам сейчас было не до нас. Мы так и сделали, нас даже не обстреляли.

Когда ехали по Гудермесу, то уже совсем стемнело. На станцию путь был закрыт, горел красный свет, на вызов машиниста никто не отвечал. Постояли минут десять, ситуация не менялась. Я приказал машинисту ехать на красный свет, но он отказывался, я направил на него автомат, этот аргумент на него подействовал. Мы стали медленно двигаться вперед, уже появились станционные сооружения, как вдруг началась стрельба. Стреляли не по нам, но, когда впереди метрах в ста разорвалась мина или граната, машинисты остановили поезд и, как по команде, соскочив с него, скрылись. Что оставалось делать нам? Сидеть в тепловозе и быть хорошей мишенью не сулило ничего хорошего. Мы слезли с тепловоза и, перебежав через пути, прижались к какому-то зданию. Кругом периодически слышались выстрелы, непонятно было, кто и откуда стрелял. Обсудив ситуацию, решили найти укрытие и переждать до утра, а там видно будет, что делать.

Вдруг мы увидели, что по первому пути со стороны Хасавюрта медленно движется тепловоз с двумя платформами впереди, первая была нагружена песком, а на второй за мешками с песком видны были люди в камуфляже с автоматами. Они нас тоже заметили и наблюдали за нами. Мы крикнули им: кто они такие и куда едут, они ответили, что это стрелковая команда и едут в Кизляр. Не раздумывая, мы догнали их и залезли на платформу, так как в Кизляр можно было проехать только через Червленную-Узловую. Их было человек двадцать, ехали они из Махачкалы. Среди них было трое легкораненых, они пояснили, что в районе Кади-Юрта их обстреляли, и они вели бой, израсходовали почти все боеприпасы. Из Гудермеса мы выбрались благополучно. Ехали без света в полной темноте.

Когда стали подъезжать к мосту через Сунжу, я поинтересовался у начальника команды, согласован ли их проезд с охраной моста. Дело в том, что все проезды через него в ночное время обязательно согласовывались, иначе охрана могла открыть огонь. Он сказал, что нет. До моста оставалось не более полукилометра, я попросил остановиться и включить прожектор. Когда мы встали и включили свет, то увидели, как танк разворачивает башню в нашу сторону. Я встал под светом и стал махать руками, чтобы он не стрелял. Затем слез с платформы и побежал к нему. Командир танка узнал меня, так как раньше мы вместе несли охрану моста. Ситуация была разрешена и мы двинулись дальше. Мост через Терек проехали благополучно, связавшись по рации с охраной из нашего городка. У себя в отряде накормили стрелков, перевязали раненых и предложили команде ночлег. Но они отказались и, попросив немного патронов к автоматам, уехали.

Спать я лег уже во втором часу ночи, никак не мог заснуть, думал о превратности судьбы. Вот сегодня, казалось бы, был самый обычный день, но сколько раз я мог быть ранен или даже убит, но этого не случилось. Что это, случайность? Или какая-то сила хранила меня? Может быть, помогли молитвы жены или маленький образок, который она положила мне в сумку. Теперь я понимал тех, кто, являясь убежденными атеистами, после подобных событий, в которых оставались целыми, начинали верить в какие-то высшие силы. Я знал, что если поспрашивать ребят, то они тоже могли бы привести немало подобных примеров. И каждого из них всевышний хранил, не позволял лишать жизни. Вероятно потому, что они выполняли свой священный долг, несли благородную миссию по защите мирных жителей, налаживали мир и покой.

Никто из нас не скулил

Не смотря на плотный график службы, никто из них не скулил, не высказывал недовольства. Все они приехали сюда добровольно и стойко переносили все тяготы и лишения службы. Я был горд тем, что наш отряд был организованным и боеспособным. Руководство объединенного отряда даже посылало благодарность начальнику управления. Когда начальник управления сообщил, что он дал команду подготовить и направить к нам «группу поддержки», в которую должны были войти сотрудники управления, кадровик и психолог, я довел это до бойцов отряда. Отряд тогда показал свою настоящую зрелость: все, как один, отказались от такой поддержки, сказав, что они в ней не нуждаются. Я передал это Василию Николаевичу при очередном телефонном разговоре. Пожалуй, это был единственный случай, когда в командированный отряд не приезжала «поддержка».

Прошло уже более двадцати лет, но я помню каждого бойца. С особым интересом я наблюдал тогда за сержантом Ткачевым Вадимом. Несмотря на свою молодость (ему было всего двадцать три года), он вел себя как взрослый мужик: был серьезен, собран, логичен в суждениях, занимался спортом, много читал в свободное время, не курил, спиртное презирал. Удивляло то, что при всех своих достоинствах, он был из неблагополучной семьи: родители еще в его детстве были лишены родительских прав, и он воспитывался в интернате. Годы спустя, уже будучи в отставке, я не поверил, что с ним стало: он начал употреблять спиртное, был уволен из милиции и погиб в пьяной драке. Вероятно, гены все же взяли верх. Не зря при приеме в силовые органы, особенно сейчас, много внимания уделяется изучению кандидатов, с ними подолгу «колдуют» психологи.

В то же время второй «интернатовец» в отряде, Калиничев Олег, прошел путь от тогдашнего старшего сержанта до майора, стал старшим оперуполномоченным уголовного розыска, порядочным человеком и прекрасным семьянином. А ведь в свое время от меня требовали, чтобы я избавился от него любым способом, говорили: «от греха подальше». Хорошо, что не послушал таких советчиков. Я вообще старался найти в человеке, независимо от биографических данных, его лучшие качества, пытался их развить. Правда, надо откровенно сказать, это не всегда удавалось.

Армия - хорошая школа

Хорошую школу работы с личным составом я прошел во время службы на Тихоокеанском флоте, где для молодых офицеров была организована серьезная учеба. Я занимался по программе подготовки политработников, перед нами выступали различные военные и гражданские начальники, преподаватели ВУЗов, лекторы, работники спецорганов, ветераны. Именно там меня научили методам убеждения подчиненных, мобилизации словом на добросовестное несение службы. Я сам пошел в военкомат и попросил, чтобы меня призвали в Армию, поэтому служил, как говорится, с полной выкладкой.

Казалось бы, зачем мне это нужно, ведь я «двухгодичник», оставаться в армии не планировал, а поэтому какой-то карьерный рост мне не был нужен. Можно было «прокатиться валиком», отбыть положенный срок и считать, что свой священный долг я Родине отдал. Но я не мог, совесть не позволяла, мне доверили молодых ребят, и от меня зависело, как на них повлияют годы службы, какое впечатление у них останется о нашей Армии, об «отцах–офицерах». Многие из них пришли в армию с готовностью честно выполнить свой долг перед Родиной и нужно было сде

comments powered by HyperComments

Выбор редакции












Евтушенко в моей жизни был всегда… Евтушенко в моей жизни был всегда…
http://monavista.ru/images/uploads/79b47d882a3689060ae4d57283ec8bbe.jpg
Письмо с моей фермы Письмо с моей фермы
http://monavista.ru/images/uploads/92eb5c9944f25688043feb2b9b01e0f2.jpg
Почему в России выросли продажи дорогих смартфонов Почему в России выросли продажи дорогих смартфонов
http://monavista.ru/images/uploads/08009197b894c4557dc9c7177e803f77.jpg